СТАНОВЛЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ У АЛАН (по книге Агусти Алеманя АЛАНЫ В ДРЕВНИХ И СРЕДНЕВЕКОВЫХ ПИСЬМЕННЫХ ИСТОЧНИКАХ) часть 4
Диссертация Агусти Алеманя завершается событиями начала XV века, когда история алан подошла к трагическому концу: разгром, учинённый войсками непобедимого амира Тимура, положил конец робким попыткам наших предков создать Кавказскую Аланию. Но этническая история неостановима: меняется название, частично изменяется ареал обитания, но сам народ продолжает жить.
Территория Алании многократно уменьшилась, ужавшись по направлению к востоку, к Дарьялу. Сформировались устойчивые центры притяжения – Алагирское, Дарьяльское, Куртатинское, Кобанское и Дигорское ущелья, точнее, общества этих ущелий. Западные земли, вплоть до тогдашнего Магаса или современной Теберды, были заняты на равнине – адыгами (современные адыгейцы, черкесы и кабардинцы), а в горах – тюрками (современные карачаевцы и балкарцы). При этом исход аланов–асов– дигорцев длился вплоть до начала XIX века, когда последние фамилии алан переселились в Дигорское ущелье. Остальные смешались с тюрками, но многие из них еще помнят о своем кровном родстве с дигорцами.
Четыреста лет народ пребывал в историческом забвении. Казалось, что история алан, которых теперь стали именовать осетинами, завершена. Особеннно острой ситуация стала в начале XIX века, когда эпидемия, называемая в народе “емина”, выкосила более половины населения. Молчаливые свидетели той эпохи – Даргавский некрополь и множество подобных ему во всех ущельях Осетии. В Дигорском ущелье, к примеру, выделяется масштабный Лезгорский комплекс.
Население Осетии, по свидетельству генерала Иогана Бларамберга, по состоянию на 30-е годы XIX века было немногочисленным и состояло из семи районов (областей или обществ) на южном склоне Кавказа и семи на северном: «1.Рача, 2.Кударо, 3.Кешельта, 4.Лиахви и Медждуд, 5.Магладолети, 6.Дзамур, 7.Куд и Гудови; 8.Турсо, 9.Нара, 10.Зрамага, 11.Дигор (Дугур), 12.Валаджир (Валлагир), 13.Куртати, 14.Тагиати (Тагаур)» [см.: Бларамберг И. Историческое, топографическое, статистическое, этнографическое и военное описание Кавказа. Нальчик. «Эль-Фа». 1999. С. 232]. С востока на запад идут 8, 9 и 10 общества, остальные идут с запада на восток.
Обратим внимание на то, что осетинскими тогда считались территории, впоследствии утраченные: Тарсыгом и Гудыком отошли к Грузии (расположены между Военно-Грузинской дорогой и территорией республики Южная Осетия); регион Рача сегодня считается неоспоримо Грузией (хотя последних говорящих на дигорском стариков можно было там встретить еще во 2-ой половине XX-го века). Бларамберг называет осетинской и территорию Джейраха, отошедшей к Ингушетии [см.: 1, 267-268].
Начало XIX века – это период, когда осетинские общества были включены в Российскую империю как территории с дружественным населением. Вплоть до революции 1917 года ни о каких формах государственности для осетин нельзя было и мечтать; ни о каком статусе осетинского языка не было и речи.
В то же время, в конце XVIII века уже появился Катехизис на осетинском, а в конце XIX века начали активно записываться предания, сказки, песни на дигорском и иронском языках, вначале российскими учеными и путешественниками, а впоследствии и осетинской интеллигенцией первого поколения (Соломон Александрович Туккаев, Гацир и Дзантемыр Шанаевы, Михаил Константинович Гарданов, Инал Тотурукович Собиев, Губади Алексеевич Дзагуров, Борис Андреевич Алборов и др.) [см.: https://www.nartosetia.ru/1698-2/ ].
Вопрос о государственном статусе осетинского этноса был поставлен в послереволюционную эпоху. Тогда северная часть Осетии приобрела статус автономной Советской Социалистической республики, сменив перед этим статус вначале части Горской республики, а затем автономной области. Южная часть Осетии после 1917 года вошла в состав Грузинской Советской Социалистической республики на правах автономной области. После катастрофы 1991 года и распада СССР Северной Осетии был придан статус субъекта Российской Федерации, такой же, как и всем прежним советским автономиям, а также всем областям России и нескольким городам, всегда состоявшим в составе России. До сих пор статус субъекта федерации придавался лишь территориям, включенным в состав Российской империи в последнюю пару столетий, а тут единая Россия была расчленена на автономные образования, а исконно русские территории в одночасье были приравнены к включенным (завоеванным) областям.
Вряд ли сто лет назад мысли о создании осетинской государственности посещали головы большинства населения: не до того было, надо было восстанавливать экономику, зарабатывать на хлеб насущный. К тому же в народной памяти не сохранился тот отрезок истории, который предшествовал разгромам XIII и конца XIV веков, когда формировалось Аланское протогосударство. Отсутствие письменности, школ, слабое развитие культурной составляющей нашего этноса, сыграло с нами злую шутку – наши предки не оставили нам слова, объединяющего нас в единый народ. С присоединением к России в 70-х годах XVIII века такое слово появилось, но в русском, а не в осетинском языке: осами (овсами, асами) нас всегда называли грузины, а русские наших предков именовали ясами, что одно и тоже. Это же имя до сих пор сохранено в той части Венгрии, где расселились ушедшие на запад аланы. Эти топонимы: Ясберень, Ясшаг, Ясапати, Ясароксаллош, Яс-алшо-Сент-Дьердь, Яс-фелшо-Сент-Дьердь, Яс-Сент-Андраш, Ясболдокхаза, Яс-Яко-халма, Ясдожа, Ястелек, Яскишер, Ясладань, Ясфеньсару, Ясаго – ясно свидетельствуют о сравнительно долгом периоде пребывания аланов – асов – ясов в статусе этнически отдельной части венгерского общества. [см.: URL: https://zarava.livejournal.com/188916.html ].
Итак, Осетия – страна асов-ясов, ранее – аланов, еще раньше – сарматов, а до того – скифов, еще к ним можно добавить аорсов, роксаланов (рохс алантæ) и даже киммерийцев – какая вырисовывается красивая историческая линия! Но не все так просто. На скифское наследство претендуют великороссы, на сарматское – поляки, на аланское – балкарцы и карачаевцы. Название аланского городища Магас – приватизировали ингуши. Одеяло Нартовского эпоса тянут на себя абхазы и кабардинцы. Скоро мы можем увидеть многотомное издание ингушских Нартов, хотя вряд ли там будут ссылки на паспортизированные источники.
Вся эта суета напоминает стремление европейцев XIX века присоседиться к греко-римскому наследству и объявить себя их прямыми потомками. Что ж, стремление понятное, но, к сожалению, вместо того, чтобы стать мостом дружбы, эти предполагаемые связи с аланским наследством превращаются в поле битвы, причем, не столько ученых, сколько неучей.
Но это все – лишь попутно сказанное; нас же интересуют перспективы аланской (осетинской) государственности.
В предыдущих частях статьи, опубликованных на русском – в Бюллетене Владикавказского института управления № 69, №70, №72 и на осетинском в журнале «Ираф» (№№1,3 и 4), я отмечал, что наличие государственности для малочисленных народов – это условие выживания этноса. Малые народы сходят с исторической арены, растворяются в более крупных этносах, если не имеют своей государственности. Большие, как, к примеру, курды, стремятся к ней, хотя и в состоянии не растворяться в титульных нациях без своего государства. Растворение малого этноса ускоряется с потерей языка. Язык, в свою очередь, утрачивается, когда не используется в других сферах, кроме бытовой. Проще говоря, когда мы перекладываем заботу о языке только на семью, то допускаем грубую ошибку, ибо повседневный, бытовой словарь без лексики научной, спортивной, медицинской, географической, исторической, технической и т.д. ужимается до 1-2 тысяч слов и устойчивых словосочетаний, т.е. постепенно сходит на нет. Это – не мое предположение, а факт, подтверждаемый историей, ну, хотя бы наших северных народов или индейцев Северной Америки, а теперь еще народов Кавказа. Многие ли из преподавателей вузов (кроме филологов) Дагестана, Осетии, Кабарды или Ингушетии в состоянии сегодня прочесть курс лекций на родном языке? Уверен, что немногие, а скоро не сможет никто.
Чтобы это не произошло, чтобы малочисленные народы не исчезли с лица земли, нужно, чтобы развитие языка стало государственным приоритетом. Недостаточно просто говорить, мол, пусть родители в семье говорят на родном языке, тогда, якобы, и дети будут его знать. Недостаточно обозначить в школьной программе родной язык факультативом. Это все бесполезная трата бумаги и времени. Если государство действительно озабочено этой проблемой, оно должно стимулировать овладение языком. Стимулирование может быть разнонаправленным: с одной стороны, поощрение школьников, других учащихся за лучшее знание художественных произведений, стихов, сказаний о Нартах на родном языке, поощрение учителей, подготовивших победителей конкурсов, а с другой – создание препятствий для чиновников, демонстративно уклоняющихся от использования языка того субъекта, в котором они исполняют государственные функции.
Речь, конечно, не идет об увольнении за незнание языка, но о не поощрении вполне может идти речь. Конечно, если считать Осетию не субъектом федерации, а завоеванной территорией, то чиновникам можно не учить осетинский, но ведь вопрос вроде как так пока не стоит.
Впрочем, начинать нужно вовсе не с чиновников. Первый шаг – это стимулирование учителей, активно повышающих уровень знания родного языка учащихся, которые побеждают в конкурсах и олимпиадах. Почему бы в день празднования осетинского языка не проводить конкурсы на лучшую декламацию отрывков из Нартского эпоса, на написание небольших сценариев или показ их на сцене. Для людей взрослых это могли быть конкурсы на создание фильма, мультфильма, клипа на сюжет из Нартиады, на рисунки, картины, скульптуры.
Увы, все упирается в деньги, а в бюджете, естественно, эти расходы не запланированы, одна надежда – на меценатов.
Выходом из ситуации некоторые считают принятие закона о языке. На мой взгляд, сам по себе закон, вымучиваемый 27 лет группой специалистов, не станет панацеей, если он не будет привязан к бюджету республики таким образом, чтобы стимулировать развитие языка. Обсуждение не проекта даже, его попросту нет физически, а набросков к нему, показывает, что обсуждающие его лица не выдвигают предложения по тому, что именно закон должен допустить, что он должен запретить и к чему он должен обязать, а говорят лишь о статусе дигорского языка: диалект он или язык, равен ли он иронскому или должен быть поставлен в подчиненное положение, нужно ли вообще упоминать о его существовании, если у нас уже есть «ирон æвзаг», который охватывает все языки и говоры Осетии.
Для некоторых проблема состоит в том, что в осетинском языке нет объединяющего слова для обоих вариантов языка: дигорского и иронского. На этом основании они предлагают ввести в обиход новый термин – «Аллон æвзаг», на том основании, что, якобы в Нартском эпосе проскальзывает это словосочетание. С настойчивостью, достойной лучшего применения, они четверть века убеждают нас, что лучшего термина нельзя придумать.
Что ж, как говорится, как угодно назови, только в печь не ставь. Но лучше все-таки отказаться от использования этого термина.
Во-первых, можно никак не называть эти два языка общим словом, а считать их языками Осетии – иронским и дигорским (Иристони æвзæгтæ: ирон æма дигорон). Швейцарцам ведь не мешает жить, то обстоятельство, что в названии их четырех государственных языков нет слова «швейцарский».
Во-вторых, «аллон-биллон» в нартских сказаниях действительно используется, но никак не для обозначения осетинского этноса, которого в те времена еще не существовало вообще, и, тем более, для обозначения языка этого будущего народа. Враги нартов – великаны – этим словом обозначают своих ничтожных врагов. Термины «аллон-биллон» и «хоххаг дзигло» (горская мелюзга) встречаются рядом, как уничижительные характеристики одних и тех же врагов великанов. Назвать свой народ аллонами, это все равно, как если бы немцы переименовали свою Германию во Фрицландию, т.к. их враги, советские солдаты, именовали немцев «Фрицами». Мягко говоря, обозвать так осетинский язык, значит испортить свое реноме надолго. Некоторая созвучность со словом «алан» не меняет ситуацию.
В-третьих, если никак нельзя обойтись без обобщающего термина, то вполне можно использовать широко используемый в дигорском языке термин, которым назывался наш народ в старые времена. И Аугусти Алеманем и многими авторами, которые использовали средневековые источники, приводится еще одно название нашего народа: ас-дигор. Оба корня этого слова хорошо известны: есть дигорский язык, есть Дигорское ущелье и есть святая Мария-ясыня, бабушка Александра Невского, есть еще город Ясберень в области Ясшаг в Венгрии, где живут потомки ас-дигоров, ушедших в 1239 году туда вместе с куманами под давлением орд монголов.
В современном дигорском сохранилось и слово «ассон», которое некоторые воспринимают как «балкарец» или «балкарский». На самом же деле «балкарский» будет по-дигорски «малхъар», так же, кстати, звучит дигорская фамилия «Малкаров». Термин «ассон» относится не к балкарскому этносу, а к нашим предкам ас-дигор, затем – к их местообитанию, часть территории которой заняли балкарцы. Т.е. этноним нашего народа алан-асов вначале перешел на ареал их обитания, а затем, в сознании некоторых, перешел на народ, который сейчас занимает эту территорию и стал чужим этнонимом. Но стал им лишь в головах людей, поверхностно знающих историю, т.е. это исправимая ситуация. Возврат к исходному значению позволит вполне правильно, хотя и неожиданно для многих, именовать осетин «æссон адæм», «æссонтæ», а язык – «æссон æвзаг».
Возможно, первое время это будет резать слух тем, кто привык к слову «ирон», но когда и они поймут, что слово «ирон» значительно моложе слова «ассон», что оно применялось еще полтора века назад только к небольшой части Алагирского ущелья, но никак не ко всей Осетии, то все встанет на свои места. До революции ведь не использовался термин «Иристон», а сейчас он общепринят и нет нужды от него отказываться. То же произойдет со словосочетанием «æссон æвзаг» или, на иронский лад, «æссиаг æвзаг».
Но, повторюсь, не это главный вопрос. Главным я считаю сохранение этноса как такового (в нашем случае осетинского, но для каждого народа – своего), что затруднительно без государства и невозможно без сохранения языка.
Итак, мы вернулись в главному в данной статье – вопросу о перспективах осетинской государственности в реалиях XXI века. Чтобы корректно рассуждать о перспективах, нужно посмотреть динамику изменений изучаемого объекта. А.Алемань [см.: Алемань А. Аланы в древних и средневековых письменных источниках. М. «Менеджер». 2003.] дал нам факты до позднего средневековья, которые мы попытались интерпретировать в трех предыдущих частях статьи, а сейчас пойдем дальше.
До революции 1917 года Осетия отсутствовала как государственно-правовое явление. Ничего удивительного, даже Польша в составе Российской империи тоже была всего лишь Привисленским краем или губерниями Царства Польского, так что осетинам не на что было рассчитывать. Создание Союза Советских Социалистических Республик в 1922 году было, несомненно, мощным революционным порывом новой власти, объясняемым как новой, социалистической идеологией, так и угрозой распада единой и неделимой России. Нужно было предложить народам нечто привлекательное, что нейтрализовало бы центробежные силы, с одной стороны, и сохранило бы властную вертикаль и централизацию, с другой. Таковой стала советская модель, при которой большие народы приобрели статус союзных республик, а малые – автономных республик, автономных областей и национальных (автономных) округов. Степень самостоятельности в принятии решений была разной, но общая (партийная) модель власти была единой. Важным отличием СССР от прежней России была идеология, декларировавшая дружбу народов, взаимопомощь, уважение к людям труда, отрицание частной собственности и эксплуатации человека человеком и другие, популярные среди большинства населения положения. В постсоветской России эти установки заменены на старые капиталистические: нажива, прибыль, конкуренция, потребительство, удовольствие (гедонизм).
С точки зрения реальной демократии советская модель не была идеальной. Реальная власть принадлежала не столько государственным, сколько партийным органам, а главой государства был не глава правительства или глава парламента, а глава Коммунистической партии – Генеральный секретарь ЦК КПСС. Высшим органом партии провозглашался съезд партии. Съезд собирался раз в пять лет (когда чаще, а когда реже), продолжался несколько дней, так что считать его постоянно действующим органом нельзя. К тому же его численность была огромной, а голосование осуществлялось поднятием рук, так что с 50-х годов практически все вопросы решались единогласно. Делегаты съезда имели большие преференции и рассматривались населением близко к небожителям. Естественно, это делало депутатов послушным орудием вышестоящих структур. Выше съезда (фактически, но не формально) был Центральный комитет КПСС, насчитывающий до нескольких сот человек. Рабочий аппарат ЦК был по сути надправительственным органом. Но главным ведомством страны было Политбюро ЦК КПСС, насчитывающее около 20 членов и кандидатов в члены. Был еще Секретариат ЦК, в какие-то годы функционировало Оргбюро, но нам сейчас интересна не точная структура прежней власти, а способ попадания в нее и степень влияния мнения населения на принятие решений руководством партии (страны).
Увы, в делегаты съезда попадали коммунисты, тщательно отобранные партийным руководством всех уровней. Персонажи они были в своей массе, безусловно, достойные, но никакой возможности повлиять на принимаемые съездом решения у них не было. А дальше каждую последующую инстанцию формально выбирала предыдущая, но фактически все решалось внутри аппарата ЦК.
Поддержка власти со стороны населения обеспечивалась рядом факторов. Одним из них была понятная большинству идеология, хотя и граничащая с демагогией, но вполне христианская, вполне русская, базирующаяся на понятных простому человеку ценностях. Вплоть до начала 60-х начальное образование частично осуществлялось на родном языке, во всяком случае в Северной Осетии. В Республиканской научной библиотеке хранятся десятки изданий школьных учебников по физике, химии, математике, географии, природоведению, литературе и т.д. на осетинском языке (иронском и дигорском). По радио и по телевизору шли передачи на осетинском, звучали осетинские песни. Регулярно проводились фестивали дружбы народов, другие подобные мероприятия. То есть никакие политические (влияющие на власть) вопросы в республиках не решались, но народы развивались в культурном, в экономическом аспектах, численность населения постоянно росла и угрозы умирания языков или вымирания этносов в ближайшей перспективе не просматривались. Звучит, быть может, излишне комплементарно, но вполне корректно, а о недостатках того времени достаточно сказано в антисоветской литературе и нет смысла это повторять. Главное – тогда осетинский этнос не стоял на грани вымирания, сейчас же он стремительно приближается к роковой черте.
Если я далее буду выстраивать обоснование необходимости реальной государственности для Осетии, то, несомненно, найдутся персонажи, и не в малом количестве, которые усмотрят в этом сепаратизм, терроризм, подстрекательство, разжигание вражды и т.п., поэтому скажу сразу: вопрос о выходе из России не ставится, вместе мы – сила, а порознь мы мишени. Никакого сепаратизма, никакого особого статуса ни для кого. Точка. Но о языке я буду говорить, может даже резко.
Если великий русский народ, позволивший в постсоветский период исковеркать (или обогатить – как кому нравится) родной русский язык, пожелает перейти на китайский – флаг ему в руки. Но если при этом он повелит позабыть русский – то я не с ним. Я – против забвения русского. И не надо думать, что это мои дурные фантазии. Если США, расположенные очень далеко от нас, сумели заставить значительную часть нашей страны забыть свой родной русский литературный язык, то что может сделать с нами огромный и настойчивый Китай, никто не задумывался?
Я это вот к чему. Вначале малочисленные сторонники единого для Осетии литературного языка пытаются задушить микроскопический дигорский; потом ярые псевдопатриоты России уничтожают осетинский в школах, переведя его на факультатив; потом мировая закулиса затопчет язык Пушкина и заменит его даже не литературным английским, а неким новоязом, а уже потом могучий Китай, проглотив Сибирь и Казахстан, подползет к Уралу и заменит новояз мандаринским наречием китайского языка.
Ужасная перспектива, невозможный сценарий. Но почему невозможный? Если удастся первый шаг с дигорским, почему бы не удался второй, с иронским, затем третий – с русским? Вывод понятен: каждый язык – величайшая ценность, любые посягательства на него – преступны. Бездействие государства, отказ от финансирования стимулирующих мероприятий, перекладывание на плечи семьи или меценатов – неправильная политика.
А с позиций высших властей Турции или Ирана российская политика в отношении языков малочисленных народов вполне себе добрая и мягкая. В этих государствах и курдский, и азербайджанский никакого статуса не имеют. Более того, в Турции вообще не признаются никакие национальности для своих граждан, все – турки. Даже их президент Эрдоган – просто турок, хотя его родители – лазы. Но почему там так жестко? Возможно, потому что курды составляют чуть ли не четверть населения Турции, а азербайджанцев в Иране еще больше, чуть ли не треть. Естественно, титульная нация испытывает тревогу, когда ее доминированию кто-то угрожает.
Но в России все малочисленные народы вместе и близко не приближаются по численности к русскому, т.е. угрозы замены русских татарами, или башкирами, или евреями просто не существует. Но, тем не менее, приоритетом власти остается выстраивание вертикали. Пусть Россия именуется федерацией, главное для власти – ее неколебимость, которая, как ей кажется, возможна лишь при жесткой централизации. Налоговая система выстроена таким образом, что дотационными являются и муниципальные, и областные бюджеты, а тот, кто тебя подкармливает, тот, естественно, и заказывает музыку. Несколько строк в Налоговом кодексе перевешивают все конституционные положения о федерализме. Точно также пара строк о переводе в школьной программе родных языков в разряд факультативных дисциплин убивают языки народов России эффективнее, чем монгольские орды или войска Тамерлана.
Что остается? Выход видится в повсеместном развитии местного самоуправления при минимальной корректировке налогового законодательства. Муниципалитет – не конкурент госаппарату, не противостоит ему, не создает условия для ослабления или распада центральной власти. Вместе с тем устойчивые муниципалитеты – это крепкое подспорье государственным ведомствам, испытывающим затруднения в реализации своих функций: образование, культура, поддержание надлежащего качества окружающей природной среды и т.д.
Под развитием системы местного самоуправления мы понимаем, прежде всего, изменение порядка их формирования. Сегодня выборы муниципалитетов осуществляются по тем же лекалам, что и парламентов: избиратели голосуют не за достойнейших, а за партии. Но почему на выборах должны побеждать партийные выдвиженцы, не имеющие прочных связей с электоратом, а не авторитетные местные жители, которых все знают, уважают, и которые чувствуют свою ответственность перед каждым жителем? В партийной гонке в России всегда традиционно побеждает только правящая партия: при Советах – Коммунистическая, а сейчас – Единая Россия, другие не имеют шансов на успех. Если такой порядок и приемлем для формирования парламента государства, то районные, сельские и городские муниципалитеты не являются органами политическими, решают вопросы местного значения, так причем здесь политические партии? Может комплектование спортивных сборных тоже начнем осуществлять по партийному принципу?
Другое обязательное изменение – предоставление права субъектам федерации устанавливать местные налоги. Пустой карман не позволяет органам местного самоуправления инициативно и оперативно решать проблемы местного значения. Значит, центральная власть должна либо установить новые местные налоги, либо позволить муниципалитетам легально изыскивать достаточные средства для нормального функционирования. Выделение же буквально всем нижестоящим структурам регулярных дотаций, субвенций, списывание долгов различным субъектам, причем, в разных объемах – это больше похоже на управление сатрапиями во времена Александра Филипповича Македонского, чем на вектор постсоветского развития. Это при Советской власти местные органы считались частью госаппарата, финансировались из единого бюджета. Новая Россия как будто приняла другую, европейскую модель муниципалитетов. Но это никак не видно через призму бюджетного и налогового законодательства. А пустой карман муниципалитета, повторю, это гарантия умирания языков народов России, как и постоянного ухудшения качества окружающей природной среды.
Что следует из вышесказанного? Высшей целью является сохранение этноса – каждого из народов большой России – для самих народов, и сохранение целостности Российской Федерации – для России, как государства. Исторический опыт показывает, что только многомиллионные народы могут позволить себе роскошь существовать длительное время без государственности; малые народы себе такого позволить не могут, они ассимилируются большими этносами, растворяются в них. Южная Осетия получила в 2008 году шанс развивать государственность, но пока никак не продвинулась в этом направлении. Народу Северной Осетии остается только развивать местное самоуправление, как почти единственную форму организации осетинского общества. Другим обязательным условием сохранения этноса, как такового, является сохранение языка как коммуникативного инструмента, как элемента самоидентификации, как носителя культурного наследия и как сакрального сокровища. В свою очередь, нормальное функционирование муниципалитетов возможно только при достаточном их финансировании и формировании в соответствии с волеизъявлением народа.
© Миндзаев Марат Айдарукович