| 5 16. БАТРАДЗ ӔМӔ НАРТЫ УАЦАМОНГӔ | БАТРАДЗ И ЧАША НАРТОВ УАЦАМОНГА |
| Нартӕн се стырдӕр хӕзнатӕй иу уыди Уацамонгӕ. Уымӕ ахӕм миниуӕг уыд, ӕмӕ, ӕвӕдза, адӕймаг йе сгуыхтдзинӕдты тыххӕй ӕцӕгтӕ дзуры, уӕд-иу ӕнӕвналгӕйӕ йӕхи систа ӕмӕ-иу адӕймаджы дзыхы размӕ бацыд, на ‘мӕ-иу йӕ бынатӕй змӕлгӕ дӕр нӕ фӕкодтаид. | Много сокровищ было у нартов, но среди них больше всего дорожили они чашей своей Уацамонга. Драгоценное свойство имела эта чаша: если кто-либо из пирующих говорил правду о своих подвигах и о доблести своей, она сама подымалась прямо к губам этого человека. Если же кто-либо хвастался понапрасну, не трогалась она с места. |
| Иуахӕмы та Нарт бадтысты ӕмӕ сӕ Уацамонгӕйы сӕ разы ӕрӕвӕрдтой, къуымӕлӕй йе дзаг, афтӕмӕй. Ӕмӕ алыхуызон таурӕгътӕ кӕнын байдыдтой сӕ лӕгдзинӕдты тыххӕй. | Раз как-то пировали нарты, и до краев наполненная брагой чаша Уацамонга стояла перед ними. И стали друг перед другом выхваляться нарты, рассказывая о своих доблестях и подвигах. |
| Иу-иу загъта: ӕз афтӕ дӕр бакодтон ӕмӕ уфтӕ дӕр, ӕз уым ӕмӕ уым фесгуыхтӕн; иннӕ дӕр — афтӕ, аннӕ дӕр — афтӕ. Фӕлӕ кӕсынц, ӕмӕ Уацамонгӕ йӕ бынатӕй змӕлгӕ дӕр нӕ кӕны. | Один говорит: я то-то и то-то сделал, я там-то и там-то отличился; и другой так же, и третий. Но сколько они ни говорили, чаша Уацамонга не трогалась с места. |
| Батрадз ӕнцад-ӕнцой бады ӕмӕ хъусы.
Иууылдӕр куы фесты дзырд, уӕд Батрадз фестад ӕмӕ ехсы хъӕдӕй Уацамонгӕйы бахоста: |
Один только Батрадз сидел молча на этом пиру и слушал спокойно россказни нартов.
Когда все замолчали, Батрадз легко встал с места, рукоятью плети постучал по краю чаши и сказал: |
| — Цуаны уыдтӕн; фӕцӕйцыдтӕн иу суангыл ӕмӕ изӕры дауджытӕй амардтон авд. Ца ‘цӕг зӕгъын, уа ‘цӕг мӕ фыд Хӕ мыцы уӕраджы сӕрмӕ схиз! | — Охотился я вчера вечером, подымался по горному склону и семь вечерних дауагов убил. Правду сказал я, и так же в правде подымись, чаша Уацамонга, и стань на колени отцу моему Хамыцу. |
| Уацамонгӕ зӕххӕй йӕхи систа ӕмӕ Хӕмыцы уӕраджы сӕ рыл йӕхи ӕруагъта. | Плавно поднялась с земли чаша и опустилась на колени Хамыца. |
| Дыккаг хатт дӕр та бахоста Батрадз Уацамонгӕйы йӕ ехсы хъӕдӕй: | Снова постучал Батрадз рукоятью плети своей по краю чаши, и сказал Батрадз: |
| — Иннӕ суангыл фӕцӕйцыдтӕн ӕмӕ райсомы дауджытӕй амардтон авд. Ца ‘цӕг зӕгъын, уа ‘цӕг мӕ фыд Хӕмыцы ронбаст мӕ дӕхи сис! | — На рассвете я спускался домой по другому склону и убил семерых дауагов рассвета. Правду сказал я, и так же в правде подымись, чаша, до пояса отца моего Хамыца. |
| Уацамонгӕ Хӕмыцы уӕраджы сӕрӕй йӕхи систа Хӕмыцы ронбастмӕ. | До пояса Хамыца поднялась чаша. |
| Ӕртыккаг хатт зӕгъынмӕ куы хъавыд Батрадз, уӕд æм Хӕмыц дзуры:
— Зӕгъын цы ‘мбӕлы, уый зӕгъ, зӕгъын цы не ‘мбӕлы, уый ма зӕгъ! |
И только Батрадз хотел говорить дальше, как Хамыц сказал:
— Говори только о том, о чем можно сказать, и молчи о том, чего сказать нельзя. |
| Уый йын уый тыххӕй загъта Хӕмыц, ӕмӕ Хорӕлдар ӕм бӕхст уыд, Уацамонгӕйы цы къуымӕл уыдис, уым, цӕппузыры мидӕг, йӕ фырты йын чи амардта, уый куы базонид, зӕгъгӕ, уый тыххӕй. | Хамыц потому сказал то слово предостережения, что в хлебной браге, которой наполнена была чаша Уацамонга, плавала бусинка жира, а в бусинке этой прятался владыка хлебов Хор-алдар. А спрятался он для того, чтобы подслушать пьяную похвальбу нартов и узнать, кто из них убил его сына. |
| Хӕмыц тарст, Батрадз куы срӕдийа, ӕмӕ Хорӕлдар исты фыдбылыз куы сараза Нартӕн, уымӕй. Фӕлӕ та Батрадз ӕртыккаг хатт бахоста Уацамонгӕйы ӕмӕ ноджы ныфсджындӕ рӕй загъта: | Боялся Хамыц, как бы Батрадз не проговорился и не навлек на нартов гнев Хор-алдара.
Но Батрадз в третий раз постучал по краю чаши и сказал еще тверже: |
| — Ӕртыккаг суангыл фӕцӕйцыдтӕн ӕмӕ авд Елиатӕ амард тон, авд Мыкалгабыртӕ. | — Вновь поднялся я на склон горы и убил семерых елиа-дауагов грома и семерых мыкалгабыров-дауагов созревшего хлеба, |
| Хорӕлдары фырт Бурхор-Алийы дӕр ӕз амардтон. Ца ‘цӕг зӕгъын, уа ‘цӕг мӕ фыд Хӕмыцы дзыхмӕ схиз. | и среди них был сын самого владыки хлебов Хор-алдара Бурхор-али. Все они убиты мной. И так же, как сказал я правду, так в правде подымись, чаша, к губам отца моего Хамыца. |
| Уацамонгӕ Хӕмыцы дзыхмӕ схызт, ӕмӕ Хорӕлдар Уацамон гӕйы хуылфӕй рагӕпп ласта, оххай, мӕхӕдӕг дӕр ма нозт цӕуын къуымӕлимӕ, зӕгъгӕ; азгъордта, фӕлӕбурдта хъӕбӕр хоры зӕнгмӕ — уӕды онг ыл зади ӕхсӕз ӕфсиры — ӕмӕ йӕ йӕ къу хӕй схафта: ӕфсир уадзынмӕ йыл нал хъавыд йӕ фырты мӕстӕй. | Поднялась Уацамонга к губам Хамыца, и в этот миг Хор-алдар выпрыгнул в страхе из чаши, а не то выпил бы его Хамыц вместе с брагой. Полетел Хор-алдар, и в ярости кинулся он на стебель ячменя. Шесть колосьев произрастало до этого времени на стебле ячменя. Стиснул их всех Хор-алдар в руке своей. В злобе за своего сына все шесть колосьев хотел погубить он, чтобы отомстить нартам. |
| Уӕд ӕм Уастырджи дзуры:
— Гъӕйтт, мӕ бӕхӕн ма дзы сайӕнваг уӕддӕр фӕуадз! |
Но тут попросил его Уастырджи:
— Эй, оставь хоть один колос для лошади моей! |
| Ӕмӕ ма йыл иунӕг ӕфсир фӕуагъта Хорӕлдар, иннӕты сыскъуыдта. | И оставил Хор-алдар на ячмене только один колос, а пять колосьев уничтожил навеки. |
| Хӕмыц Уацамонгӕйы йӕ дзыхыл сдардта, фӕлӕ Уацамонгӕ айдзаг ис алы ӕвзӕр ӕмӕ ӕлгъаг хилджытӕй: кӕлмытӕй, хӕф сытӕй, гӕккуыритӕй. | А когда захотел Хамыц хлебнуть из чаши, оказались в браге ящерицы, змеи, лягушки и прочие гады. |
| Сӕхи-иу систой уыдон Уацамонгӕйӕ ӕмӕ иу нуазинаджимӕ фӕцӕйцыдысты Хӕмыцы дзыхмӕ. | Клубясь, всплывали они в чаше и устремлялись в рот Хамыцу. |
| Уӕд-иу сӕ Хӕмыц йӕ болат рихитӕй ӕрцавта, ӕмӕ-иу Уацамонгӕйы бын амбӕхстысты. | Но тверды, как булат, были усы Хамыца, он бил и колол гадов своими булатными усами, и вновь спрятались они на дне чаши. |
| Афтӕмӕй афӕлдӕхта Хӕмыц Нарты Уацамонгӕйы. | И тогда булатноусый Хамыц опрокинул вверх дном чашу Уацамонга. |
| Нарты кадджытæ\\ Составители: В.Абаев, Н.Багаев, И.Джанаев, Б.Боциев, Т.Епхиев. Литературный редактор И.Джанаев. Владикавказ: «Алания». 1995. С.205-206. | Осетинские нартские сказания.\\ Составители: В.Абаев, Н.Багаев, И.Джанаев, Б.Боциев, Т.Епхиев. Перевод с осетинского Ю.Либединского. Москва-Владикавказ. 2001. С.291-293. |
